[indent][indent]хэллоуин в поместье шафиков всегда напоминал вскрытую шкатулку с проклятиями, где под бархатной подкладкой вместо драгоценностей прятались семейные тайны, пересохшие слёзы и гнилые корни старых обид. свечи, парящие под потолком будуара, потрескивали так, словно перешёптывались между собой на забытом языке, а тени, стекающие по стенам, походили на вязкие чернила, которыми кто-то торопливо переписывал судьбу семьи.

[indent][indent]кейли не находила себе места, и собственная кожа казалась ей тесной, будто под ней вместо крови текла расплавленная ртуть, обжигающая изнутри каждую мысль. слишком много лжи навалилось разом, слишком долго они с исадорой носили свои отношения под рёбрами, как контрабанду, улыбаясь друзьям и семье с лицами, натянутыми поверх правды тонкой театральной маской.

[indent][indent]теперь, когда всё закончилось, воспоминания жрали её с такой жадностью, словно стая голодных ворон выклёвывала остатки здравого смысла прямо из черепа. жалость ещё пыталась поднять голову, цепляясь за что-то светлое, но злость душила быстрее, сдавливала горло холодными кольцами. кейли чувствовала, как внутри неё ворочается что-то ядовитое, древнее, похожее на кобру, свернувшуюся вокруг сердца.

[indent][indent]эллария наверняка заметила, как быстро пустеет графин с огневиски, как часто кейли доливает себе новую порцию, даже не разбирая вкуса. алкоголь уже не грел, лишь расплывался по телу мутным янтарным туманом, притупляя углы мыслей, которые иначе давно бы разорвали её на части. она наливает слишком резко, задумавшись, и густая жидкость переливается через край бокала, стекая по хрусталю медленной карамельной слезой.

[indent][indent]— putain de merde, — французская ругань срывается с губ прежде, чем она успевает себя остановить.

[indent][indent]хрустальная пробка летит на поднос и с жалобным звоном несколько раз ударяется о графин, словно маленький колокол, созывающий призраков семьи на очередной скандал. кейли ходит по будуару кругами, босыми ступнями цепляя ворс ковра, и от её движений длинная тень мечется по стенам, превращаясь то в хищную птицу, то в сломанную марионетку.

[indent][indent]— нет, блять, ну ты что дичь. вот чего этим девушкам не хватает, скажи? —  она резко останавливается возле сестры, щурится, а потом хмуро тычет мизинцем себе под глаз. — стрелка размазалась. вот здесь, — пальцем потирает собственное веко, подсказывая, где поправить макияж. на короткий миг выглядит почти спокойно, будто разговор идёт о чём-то совершенно обычном. только следующая фраза рушит эту иллюзию, как каблук ломает тонкий лёд. — окей, вот вы все гундите, что я необязательная и не пропускаю ни одной юбки, но стоило задержаться всё-таки на одной, так всё... пиздец, — последнее слово разносится по комнате густо и объёмно, с такой выразительной злостью, что за дверью слышится тревожное шуршание портретов. старые шафики явно навострили уши. кейли закатывает глаза так резко, что почти слышно, как трещит по швам кокон её терпения.

[indent][indent]— вот ты и кай, — она кривится, заранее передразнивая возможное возмущение сестры. — ты правда никогда не хотела, чтобы у вас всё было официально? иногда мне кажется, что ты его трахаешь, а не он тебя.

[indent][indent]в конце концов силы покидают её так же внезапно, как шторм оставляет после себя разорённый берег. кейли падает в кресло по диагонали от туалетного столика и вытягивает ноги, лениво болтая ими, словно ребёнок, которого оставили без присмотра. сигареты появляются в ладони почти машинально. тонкие пальцы дрожат едва заметно, когда она пытается поджечь её. зажигалка чиркает раз, другой, третий, выплёвывая бесполезные искры, похожие на дохлых светлячков.

[indent][indent]— да что ты будешь делать! — она с размаху швыряет зажигалку в сторону камина, и та взрывается ядовито-синим пламенем, на миг озаряя комнату болезненным светом. огонь отражается в зеркалах, превращая будуар в колдовской лабиринт, где вместо выхода только новые поводы сорваться. — ублюдство какое-то, —сигарета вспыхивает уже в её руке, неожиданно, зло, осыпая ладонь горячим пеплом. — сука!

[indent][indent]кейли резко втягивает воздух сквозь зубы и смотрит на обожжённую кожу так, будто та способна дать ей ответы. магия всегда слушалась её, улавливая настроение быстрее слов. теперь же раздражение расползалось по комнате невидимым кливажем. свечи дрожали, тени вытягивались длиннее, а в камине потрескивал огонь цвета отравленного сапфира.

[indent][indent]шафик проваливается глубже в кресло и закрывает лицо руками, тяжело выдыхая в попытке удержать себя в реальности. под пальцами кожа кажется ледяной, хотя внутри всё плавится и горит. хэллоуинская ночь за окнами шепчет ветром, и в этом шёпоте кейли чудится насмешка судьбы, которая слишком любит превращать чувства в испытания. ей хочется исчезнуть, превратиться в белую ворону и раствориться в тумане над болотами, лишь бы не слышать собственных мыслей. но вместо этого она сидит среди запаха огневиски, дыма и воска, ощущая, как одиночество медленно устраивается рядом, будто старый знакомый, который знает о ней больше, чем хотелось бы признать.

[indent][indent]кейли смотрит на сестру так, словно пытается удержаться на поверхности бушующего моря, цепляясь пальцами за единственный обломок корабля, который ещё не ушёл ко дну. в будуаре густеет полумрак, напитанный запахом воска, табака и пряных духов, а хэллоуинская ночь, заглядывающая в окна поместья шафиков, кажется живым существом, присевшим на карниз и терпеливо слушающим чужие исповеди. тени от свечей тянутся по стенам длинными когтями, перебирая золотые узоры обоев, и кейли вдруг думает, что весь их дом слишком похож на старую гадальную карту, где каждая комната сулит беду, каждое зеркало хранит чужое отражение, а каждая женщина семьи шафик обречена любить так, будто за чувства однажды взыщут кровью. слова элларии про стрелку долетают до неё с опозданием, продираясь через шум в голове, через вязкое гудение ярости, через болезненно натянутые нервы.

[indent][indent]— да у тебя стрелка смазалась, — выдыхает кейли раздраженно, морщась так, словно виноватым оказался весь мир разом.

[indent][indent]ладони проходят по лицу грубо, растирая тушь и подводку, превращая макияж в траурную маску. она почти воет от бессилия, запрокидывая голову к потолку, на котором серебристыми нитями переливаются зачарованные созвездия. когда-то мать говорила им, что звезды умеют предупреждать о катастрофах, только люди слишком редко поднимают глаза вверх вовремя. кейли теперь кажется, что её личная катастрофа уже свершилась, просто продолжает растягиваться мучительно долго, как яд василиска, расползающийся по венам.

[indent][indent]— эти ваши чувства, — сипло цедит она, опуская руки. — ёбань полнейшая.

[indent][indent]ей хочется рассмеяться после сказанного, только смех не рождается, оседая где-то в груди тяжёлой золой. воспоминания об исадоре лезут под кожу с настойчивостью проклятия. египет вспыхивает в памяти раскаленным песком, запахом крови, чужими криками и глазами исы, метавшими молнии ярости, когда дафну оттаскивали от чудовищной схватки. именно тогда купидон, должно быть, вымазал свои стрелы в змеином яде и всадил одну прямо кейли под ребра. отвратительно романтично. отвратительно безнадежно.

[indent][indent]— я просто предложила ей объявить о нас официально, — говорит она уже тише, бессильно рухнув взглядом в полированный мрамор пола, где дрожат отражения свечей. — но наш разговор закончился тем... что... — слова вязнут в горле, словно там застряли осколки стекла. кейли тяжело выдыхает, закатывая глаза к потолку, будто надеется найти поддержку у зачарованных созвездий. — я сказала, чтобы она катилась, и раз так, то мы свободны друг от друга, и сегодня в gorgo я подцеплю столько девочек, сколько захочу.

[indent][indent]ложь хрустит на зубах мерзким пеплом. кейли прекрасно знает, что не сможет. после исы чужие прикосновения кажутся ей чем-то мертвым, холодным, будто примеряешь на себя чужую кожу, пропитанную чужими снами. она помнит, как исадора смеялась над её пошлыми шутками, как закатывала глаза, как прикусывала губу, скрывая улыбку. воспоминания жалят беспощаднее ос.

[indent][indent]когда она наконец ловит элларию на собственном вранье, кейли вскидывает бровь с выражением оскорбленного величия, отзеркаливая сестру, хотя уголки губ всё же предательски дрогнули.

[indent][indent]— так значит, вы всё-таки в отношениях, — протягивает она с ленивым ехидством, передразнивая сестру. — сидишь мне тут рассказываешь сказки, — упоминание фестралов заставляет её фыркнуть, и в этом звуке впервые за вечер слышится что-то живое, почти настоящее. — ты и фестралы? — усмешка выходит сомнительной, хрипловатой. — ты будешь стращать домп, пока тебя не одолеет маразм. когда одолеет, перекинешься уже на оставшиеся департаменты.

[indent][indent]напряжение между ними никогда не походило на пропасть. скорее на бурю, внутри которой они всё равно держались рядом, как два огня в одном фонаре. эллария всегда оставалась для кейли местом, где можно сложить оружие. единственным местом. и, наверное, именно поэтому шафик вдруг чувствует, как злость понемногу осыпается с неё, точно старая штукатурка с древних стен поместья.

только остановиться уже невозможно.

[indent][indent]— очевидно, недостаточно, — резко бросает кейли, вскакивая с кресла. она хватает сестру за руки, тянет на себя, словно пытается выдернуть её из вязкой трясины тоски вместе с собой. за окнами ветер качает голые ветви деревьев, и те скребутся по стеклу, будто просятся внутрь духи хэллоуина. — пойдем. я хочу напиться в gorgo и танцевать на барной стойке. и наконец-то уже, блять, покурить.

голос её звенит нервно, лихорадочно, но в глазах мелькает знакомое упрямство шафиков, способное пережить любую катастрофу.

— ты сегодня не пойдешь спать. давай без этих бабушкиных приколов с отбоем после найн о’клок.

[indent][indent]она настойчиво тянет элларию к двери, и будуар остается позади вместе с запахом слез, огневиски и несказанных признаний. портреты в коридоре мгновенно затихают, едва завидев сестёр. старые родственники, ещё минуту назад оживленно шептавшиеся, теперь прикидываются образцами благородной невозмутимости. кейли медленно прищуривается, чувствуя, как внутри снова шевелится ядовитая веселость.

[indent][indent]освободив одну руку, она демонстративно показывает портретам средний палец.

[indent][indent]по коридору проносится возмущенный шелест, кто-то в раме ахает, какая-то прабабка хватается за жемчуг на шее, а один сухопарый предок едва не валится в обморок прямо на нарисованный паркет. кейли проходит мимо с горделивой осанкой королевы шабаша, утаскивая сестру за собой навстречу ночи, полной дыма, музыки и попыток хотя бы ненадолго забыть, как больно умеет любить даже наполовину вейловское сердце.

[indent][indent]— я давно тебе предлагаю на бельтейн собрать все эти доброжелательные лица и предать очищению огнем, — парирует шафик, кидая фразу через плечо так небрежно, будто речь идет о старом хламе на чердаке, а не о нескольких веках семейной истории, развешанной вдоль коридора в позолоченных рамах. — нет ничего более сакрального, чем развеивание праха по ветру.

[indent][indent]возмущенный шелест тут же прокатывается по галерее, словно стая потревоженных ворон поднялась с ветвей невидимого дерева, растущего где-то между прошлым и настоящим. портреты оживают один за другим, переглядываются, шепчутся, осуждающе поджимают губы, а кейли лишь довольно щурится, наслаждаясь произведенным эффектом. однажды она действительно вырвет их с корнем из этих стен, перечеркнет длинную родословную шафиков размашистым движением руки, словно ненужную строчку в старой книге заклинаний. уничтожит всё то, что их покойный отец выстраивал годами, как строил его отец, и отец его отца, и бесконечная вереница предков, чьи тени до сих пор цеплялись за карнизы фамильного поместья. иногда ей казалось, что этот дом давно принадлежит не живым, а мертвым. и мысль об этом раздражала сильнее любого похмелья.

[indent][indent]— вот именно! веселье! — отзывается она, подхватывая слова сестры и позволяя вейловской магии мягко подняться изнутри, подобно туману над осенней рекой.

[indent][indent]тени скользят по лицу, вытягивая черты, заостряя скулы, пряча человеческое за чем-то древним и почти хищным. огонь в карих глазах становится глубже, темнее, словно в радужке распускаются ночные цветы, напитанные лунным серебром. оставаться где-то на границе между птицей и волшебницей было для кейли так же просто, как дышать. порой она сама забывала, где заканчивается одна её природа и начинается другая.

[indent][indent]— и никакого грима не надо. сплошная экономия, — с усмешкой она открывает шкатулку в прихожей и достает один из порт-ключей. — вейловская природа весьма недооценена.

[indent][indent]она подмигивает элларии, ловя её взгляд, и на мгновение чувствует себя девчонкой, которая когда-то таскала сестру за рукав навстречу неприятностям, искренне считая каждую из них приключением. пальцы находят знакомую ладонь, артефакт вспыхивает короткой серебристой искрой, и мир сворачивается вокруг них тугой спиралью. пространство выворачивается наизнанку, время сминается, словно лист бумаги, а затем с глухим хлопком они оказываются в служебном помещении «gorgo». кейли тут же выпускает руку сестры и опирается о край стола, пережидая привычную волну головокружения. потолок лениво качается над головой, лампы расплываются золотыми пятнами, а желудок предпринимает робкую попытку вспомнить все ошибки своей хозяйки. впрочем, ничего страшнее субботних вечеров бармена судьба ей пока не предлагала.

[indent][indent]— вроде выпили не так много, а дало-то как... — бормочет она, встряхивая головой и слегка похлопывая себя по щекам. мир нехотя собирается обратно в единое целое, и кейли удовлетворенно выдыхает. — я всё ещё хочу курить и нормально выпить, — жалоба выходит почти искренней, что само по себе уже настораживает. направляясь к стойке, она замечает знакомую фигуру огден, занятую разливом напитков для персонала и артистов, готовившихся к хэллоуинскому безумию. — пипс, сделай два «поцелуя дементора», мы покурим, и можно будет начинать. артисты готовы, декорации я ещё днем зарядила, — вокруг уже сгущается предвкушение праздника, похожее на электрический заряд перед грозой, и бар дышит им каждой кирпичной стеной.

[indent][indent]получив коктейли, кейли привычным движением вытаскивает сигарету из пачки и цепляет её зубами. огонек свечи жадно облизывает бумагу, табак вспыхивает терпким ароматом вишни, а спустя минуту они уже выходят к зоне для курения через боковую дверь. один стакан перекочевывает в руки элларии, второй остается у самой кейли, которая делает долгий глоток и чувствует, как апельсиново-виноградная сладость смешивается с горечью дыма. прохладный воздух приятно кусает кожу, ночь расстилается над лондоном тяжелым бархатным пологом, а хэллоуинские фонари мерцают где-то вдали, словно болотные огни. первая сигарета заканчивается слишком быстро. почти обидно быстро. кейли прикуривает вторую от дотлевающего огонька первой. кажется, только сейчас напряжение последних недель начинает разжимать когти, позволяя ей наконец вдохнуть полной грудью.

[indent][indent]— будешь? — спрашивает она невнятно, протягивая пачку сестре и придерживая сигарету зубами. улыбка ещё живет на губах, слегка пьяная и беспечная, но что-то меняется прежде, чем эллария успевает ответить. взгляд цепляется за серую кирпичную кладку, по которой будто бы скользят тени, слишком плотные для игры света и слишком живые для простого обмана зрения. они движутся медленно, словно кто-то невидимый проводит по стене чернилами, заставляя ночь расползаться уродливыми узорами. улыбка исчезает первой. затем выскальзывает сигарета. — ты тоже это видишь? — голос становится тише, а внутри вдруг просыпается древний инстинкт, доставшийся ей не от людей. тьма за стеной шевелится, поворачивается к ней лицом, которого не существует. — элл...

[indent][indent]имя сестры обрывается на полувдохе. мир складывается внутрь себя, пока ночь разевает пасть. и тьма полностью захватывает калантэ, лишая ощущения времени и пространства.

[indent][indent]калантэ теряет счёт времени почти сразу, как только мир складывается внутрь самого себя и оставляет её блуждать среди кромешной тьмы, лишённой границ, звуков и привычного течения минут. беспамятство оказывается странно лёгким, почти обманчиво ласковым, будто кто-то завернул её сознание в тяжёлое бархатное покрывало и опустил на дно бесконечного чёрного моря. так невесомо кейли не ощущала себя даже после самых глубоких и отвратительных пьянок, когда утро встречало её расколотой головой, дрожью в руках и похмельем, воспринимавшимся честной наградой за всё совершённое накануне безумие. тогда хотя бы оставалась боль, служившая надёжным доказательством того, что жизнь продолжается.

[indent][indent]сейчас исчезает даже она.

[indent][indent]единственным признаком существования становится едва различимый металлический перестук, возникающий где-то внутри неё. пирсинг касается зубов. снова. и снова. обычно калантэ забывает о его существовании, если только намеренно не начинает играться украшением, отвлекая себя от волнения или доводя окружающих до белого каления ритмичным щёлканьем металла. теперь этот звук превращается в якорь, удерживающий её среди пустоты. сознание медленно тащится сквозь собственные воспоминания, вытаскивая наружу последние картины перед падением в небытие.

[indent][indent]хэллоуинские тени возле «gorgo». собственный голос. слова о том, что происходящее слишком похоже на очередную идиотскую выходку. мысль о пиппе возникает первой, потому что подобное безумие вполне могло бы родиться в её голове, однако почти сразу следом приходит понимание, что даже огден не стала бы заходить настолько далеко. кейли вспоминает, как собирается озвучить эту мысль вслух, и не успевает. вспоминает элларию, которая вновь по старой привычке оказывается между ней и опасностью, как происходило слишком много раз. если бы калантэ могла сейчас двигаться, она непременно закатила бы глаза. если бы могла говорить, обозвала бы сестру безнадёжной идиоткой. вместо этого ей остаётся лишь бессильная злость, густая и вязкая, словно яд, разливающийся по венам медленными тёмными потоками.

[indent][indent]ей чудится, будто она находится где-то рядом со своим телом, наблюдая происходящее сквозь мутное стекло. её куда-то несут. вокруг звучат голоса. незнакомая речь течёт непрерывным потоком, превращаясь в клокочущую тарабарщину, лишённую смысла и формы. слова проходят мимо сознания, оставляя после себя только раздражающий шум, и среди этого шума нет главного. нет голоса элларии. тревога возникает мгновенно, холодным когтем впиваясь под рёбра. мысль о том, что сестры может не оказаться рядом, оказывается страшнее неизвестности. именно она выдёргивает кейли обратно к реальности.

[indent][indent]возвращение даётся тяжело. голова раскалывается так, будто внутри черепа кто-то пытается разломить каменную плиту, мышцы затекли до болезненной скованности, а запястья и щиколотки горят от грубых верёвок. несколько долгих секунд уходят на то, чтобы понять очевидное. их связали, как людей, способных доставить серьёзные неприятности. она открывает глаза и медленно осматривается. помещение кажется чужим во всём. воздух здесь не похож ни на прохладное дыхание лондона, ни на хвойную свежесть килгрейна, ставшего почти домом. каждый вдох приносит запах древней пыли, раскалённого камня и времени, пережившего слишком много поколений. вокруг ощущается старость, способная поспорить возрастом с целыми цивилизациями. где-то неподалёку раздаются шаги, шорох ткани и приглушённые голоса. а затем она слышит элларию.

[indent][indent]— да, элла, наконец-то слышу, — хрипло шепчет калантэ, ощущая, как внутри болезненно ослабевает натянутая струна тревоги. — где мы?

[indent][indent]она не задаёт других вопросов, потому что ответы уже начинают складываться сами собой. происходящее не имеет ничего общего ни с хэллоуинским розыгрышем, ни с проделками исадоры и пиппы, решивших разнообразить праздничную ночь очередной катастрофой. всё оказывается гораздо хуже. арабская речь, звучащая совсем рядом, пробуждает воспоминания, которые она предпочла бы навсегда оставить похороненными. знакомые интонации возвращают её на много лет назад. к похоронам отца. к родственникам, от присутствия которых хотелось отмыться даже после короткого разговора. к людям, казавшимся сотканными из той разновидности тьмы, которая умеет носить человеческое лицо и улыбаться.

[indent][indent]— ебаный ты дромарог... — хриплый смешок срывается с её губ прежде, чем она успевает себя остановить. — يا أبناء الخنازير، ليت الخماسين والمواسم يدفنونكم حتى آذانكم، ويلعن اليوم اللي شفت فيه وجوهكم.

[indent][indent]расплата приходит мгновенно. удар оказывается настолько быстрым, что калантэ замечает его лишь тогда, когда голову уже отбрасывает в сторону. перед глазами вспыхивают белые искры. на языке появляется вкус крови. губу она всё-таки прикусила. боль растекается по скуле раскалённой полосой, однако вскрика шафик себе не позволяет. тяжёлая мужская ладонь исчезает. её место занимает другая рука. тонкая. прохладная. почти ласковая.

[indent][indent]— уродилась такой красавицей, а язык грязный, как у ра'а, — голос бабушки сочится ядом. калантэ поднимает взгляд. вейловская кровь откликается мгновенно. в её глазах вспыхивает утопающая чернота. — пошла ты, карга.

[indent][indent]тени вздрагивают вокруг неё, словно услышав зов. сначала едва заметно. затем всё сильнее. они скользят по скулам, собираются в острых чертах лица и концентрируются во взгляде, выползая из самых тёмных углов души кейли. она чувствует, как переступает черту, за которую прежде запрещала себе заходить. последний рубеж остаётся позади.

[indent][indent]она наблюдает, как бабушка внезапно хватается за грудь, как её лицо теряет краски, а дыхание становится рваным и судорожным. страх впервые проступает сквозь маску высокомерия, и этого оказывается достаточно, чтобы на губах шафик появилась издевательская улыбка.

[indent][indent]удовлетворение длится недолго. следующий удар уже не приносит нужного результата. дед оказывается умнее. его пальцы впиваются в волосы. затылок с силой встречается со стеной. мир качается, пока горло сжимает железная хватка. кто-то удерживает её за плечи, пока к губам подносят флакон с мерзко пахнущей жидкостью. калантэ дёргается, пытается отвернуться, укусить, вырваться, испинать нерадивых родственников хотя бы остатками сил, однако сопротивление лишь вызывает новый всплеск грубости. горькая дрянь льётся в рот. её заставляют глотать. и впервые за весь этот кошмар кейли понимает, что происходящее может закончиться гораздо хуже, чем она позволяла себе представить.